TV


Майданек — еще одна фабрика смерти, о которой предпочитают не вспоминать

28 января возле бывшего лагеря смерти Майданек открыли памятник греко-католическому священнику Емельяну Ковчу, уроженцу Ивано-Франковской области. В сентябре 1943 года немцы бросили Ковча в Майданек за то, что он спасал от уничтожения евреев, обращая их в униатство и выдавая свидетельства о крещении, выписанные на украинские имена. Свою пастырскую миссию Ковч продолжил и в лагере смерти, снискал среди узников прозвище «пастырь Майданека». В апреле 1944 года тяжелобольного Ковча отобрали на лагерной селекции в газовую камеру, а потом сожгли в крематории.

Майданек - еще одна фабрика смерти, о которой предпочитают не вспоминать
Советские офицеры возле кремационных печей Майданека

Соглашаясь на памятник Ковчу возле лагерных ворот, администрация музея «Майданек» нарушила устав музея, запрещающий персональное увековечивание одной из жертв лагеря этой фабрики смерти. В Майданеке только по российским данным было убито более 300 000 человек, всего через лагерь прошли 1,5 млн — вполовину меньше, чем через Аушвиц-Биркенау. Поэтому запрет на персонализацию одного выдающегося узника, ранее бытовавший в Майданеке, выглядит более чем логично. Например, узником Майданека какое-то время был Дмитрий Карбышев — не менее выдающаяся личность для лагерного Сопротивления нацизму, чем Ковч. Для бюста каждому узнику, который не лишился в Майданеке совести, не хватит всей земли бывшего концлагеря.

В плане глорификации трагедии и героизма узникам Майданека повезло куда меньше, чем узникам Аушвица. Число документальных и художественных фильмов про Аушвиц, снятых в разных странах, сейчас, наверное, более сотни. Под мемуары, исследования, публицистику, художественную литературу про Аушвиц потребуется большой библиотечный корпус. И это только под литературу на русском языке. Майданек известен русскоязычной общественности куда меньше, чем Аушвиц.

«Славянам и евреям в Люблине делать нечего»

Летом прошлого года исполнилось 78 лет со «дня рождения» Майданека. 20 июля 1941 года шеф СС Генрих Гиммлер дал приказ о строительстве в Люблине лагеря на 5 тысяч узников. По проекту СС, узники лагеря должны были создавать в Люблинском округе польского генерал-губернаторства инфраструктуру для нужд войск СС, которые в составе дивизий вермахта уверенно продвигались вглубь СССР. Окрестности Люблина должны были покрыться сетью фабрик по пошиву обмундирования и обуви, производству оружия и боеприпасов. Сам Люблин по планам СС должен был превратиться в город эсэсовцев из рейха и их семей, где славянам, а тем более евреям делать нечего.

До войны 40 тысяч евреев Люблина составляли треть населения города. Евреи Люблина, а также «политически неблагонадежные» поляки стали первыми узниками Майданека. Ядро будущего лагеря смерти — небольшой лагерь на Липовой улице, возле старого кладбища. 27 сентября 1941 года начальник строительного управления СС группенфюрер Ганс Каммлер издал распоряжение о расширении объема работ в Майданеке. Вместо расчета на 5 000 человек, как было предусмотрено ранее, концлагерь должен был вмещать 50 000 человек. Каммлер ссылался на приказ из Главного управления имперской безопасности (РСХА). В РСХА подверстали генплан до 50 000 человек узников буквально за несколько дней, в большой спешке.

На решение повлияла круто изменившаяся обстановка на Восточном фронте. 15 сентября 1941 года танковые группы Хайнца Гудериана и Эвальда фон Клейста соединились под Полтавой, взяв в окружение части Юго-Западного фронта Красной Армии. 19 сентября немцы вошли в Киев. В так называемом «Киевском котле» попали в плен около 700 тысяч советских солдат и офицеров. Повальный мор пленных красноармейцев в шталагах, где из строений порой был только периметр колючей проволоки, прекрасно вписывался в нацистскую политику по обезлюживанию СССР. Но к осени 1941 года в СС сочли непозволительной роскошью для советских «недочеловеков», что они умирают в плену «просто так», вместо того, чтоб перед смертью побыть дармовыми рабами Третьего рейха.

Осенью лагерь в Люблине отодвинулся за несколько километров к востоку от Липовой улицы — к району Татары. Место, где вырос лагерь, в городе называли Майданек-Татарский или просто Майданек. Место обустройство лагеря было выгодно с точки зрения логистики. Вблизи проходили железнодорожные пути, так что узников можно было привозить на вокзал Люблина и оттуда либо гнать до лагеря в пешем строю, или везти на грузовиках. Майданек оказался в окружении автотрасс, что также было выгодно с точки зрения транспортировки узников, нужных лагерю грузов и отправки из Майданека в Германию награбленных у узников вещей. Северная граница лагеря прилегала к шоссе Люблин — Хелм — Львов. Вдоль этой трассы находились крупнейшие фабрики смерти в Польше — Треблинка, Бельжец и Собибор.

Близ Люблина «удачно расположились» многие шталаги для советских военнопленных. В СС рассчитали и такой фактор, как вербовка из военнопленных будущих коллаборационистов. В 34 км. к юго-востоку от Люблина, в деревне Травники, в августе 1941 года был создан учебный лагерь, где из изменивших Родине советских военнопленных делали вспомогательную полицию для охраны гетто и концлагерей. Вблизи лагеря был шталаг, где умирали под открытым небом другие военнопленные. После трехмесячных курсов выпускник должен был сдать единственный экзамен — убить узника из соседнего шталага. После экзамена выпускнику вручали обмундирование серо- черного цвета (за которое этих полицаев прозвали «тараканами»), винтовку системы Маузера, вещевое довольствие и командировали по разнарядке в один из лагерей смерти.

Полицаи-травниковцы в первые годы существования Майданека вместе с предателями из Литвы охраняли лагерный периметр, несли конвойную службу на вышках и внутри лагеря, принимали участие в расстрелах. В лагере травниковцев называли украинцами. Выходцев с Украины там было много, но реально травниковцы — это предательский интернационал с русским языком межнационального общения. Вербовкой в полицаи своих узников занимались и внутри Майданека. К исходу 1941 года несколько комфортных бараков в лагере было отведено предателям из числа советских военнопленных. Опять же, поскольку там большинство составили те, кто называл себя украинцем, бараки прозвали «украинскими». В 1942—1943 годах, как сообщают польские документы, эти украинцы покинули лагерь, пошли во вспомогательную полицию и дивизию СС «Галичина». Литовцы наживались на страданиях узников. В Майданеке (как и в Аушвице) всегда не хватало узникам питьевой воды. У полицаев и эсэсовцев ее было вдоволь. Когда евреи из Словакии или Греции, чудом избежав на лагерной платформе отбора в газовую камеру, изнывали от жажды в карантинном бараке, литовцы были тут как тут. За кружку воды они требовали у евреев все ценное, что те могли сохранить: кольца, часы, спрятанные деньги и другие ценности.

Майданеку предназначалась фабрики смерти для огромной территории — от восточной Польши до Украины, Белоруссии и западных областей России. Нити управления комбинатом по массовым убийствам и расчеловечиванию находились у бригадефюрера (потом группенфюрера) СС Одило Глобочника, с лета 1941 года — начальника СС и полиции в Люблинском округе, а фактически реального хозяина этой территории. Глобочник — старый нацист из Австрии, уволенный с должности гауляйтера Вены за взятки и крупные хищения — воспринимал вверенный ему округ как свое личное государство.

В беседах с другими офицерами СС Глобочник стал раскрывать свои истребительные планы насчет евреев и славян сразу же после нападения на Польшу. Комендант Аушвица Рудольф Хесс презрительно посмеивался над планами Глобочника истребить евреев вплоть до Урала. Когда был создан Майданек, Хесс называл Глобочника мясником и свиньей (из-за ужасной антисанитарии в лагере). Глобочник и Хесс — два соперника в нацистском «чемпионате» по «окончательному решению еврейского вопроса». Борьба между ними усилилась, когда в 1943 году губернатором Люблинского округа стал Рихард Вендлер. Сестра Вендлера приходилась женой родному брату шефа СС Гиммлера. Между Аушвицем и Майданеком Вендлер отдал предпочтение последнему, всячески улучшал технологии лагеря по умерщвлению людей. После войны СССР и Польша требовали судить и казнить Вендлера. Однако ж Вендлер умер в 1972 году в Мюнхене как успешный адвокат и столп баварского общества.

Одило Глобочник (слева) и Генрих Гиммлер.
Одило Глобочник (слева) и Генрих Гиммлер.

«Прибыли первые недочеловеки»

В польской литературе можно прочесть, что уже в 1941 году в Майданеке строили бараки с множеством больших окон, водопроводом и канализацией. Что-то похожее на современные общественные туалеты в лагере появилось только к исходу 1943 года. До этого узники испражнялись в ведра и выгребные ямы. Вода, как уже было сказано, была в дефиците. Хозяева лагеря ворочали миллиардами, в лагере узники постоянно что-то строили и переделывали. Но эсэсовские шефы лагеря больше воровали и убивали, чем производили, и потому инфраструктура лагеря никогда вовремя не поспевала за потоками прибывших в лагерь очередных узников. Обычный барак, переоборудованный из конюшни, вмещал от силы 250 человек, а по прибытии большого эшелона его набивали до 800 и 1000 человек. Из-за этого в бараке еще больше распространялись тиф, чесотка и другие болезни. Весной 1943 года партию женщин и детей из Варшавского гетто за неимением свободного барака загнали в барак, куда при норме в 250 человек напихали 1500. Среди варшавянок были беременные, которые рожали прямо на загаженном экскрементами и грязью полу барака. Похожая картина была, когда весной того же 1943 года в лагерь пригнали эшелон с женщинами и детьми из Белоруссии, захваченными во время акций по уничтожению партизан. Кого не убили голод, пули и газ, тот умер от сыпного тифа и дизентерии.

Советских военнопленных из эшелонов осени 1941 года загнали в Майданеке под открытое небо. Мисками для еды, а то и голыми руками они вырыли в себе землянки. Обитатели этих ям были обречены на медленную смерть от голода, холода и болезней. А также от побоев и выстрелов охранников за малейшее нарушение жестокого лагерного распорядка.

«Осенью прибыли первые недочеловеки которых поместили сюда. Тогда они жили в выкопанных ямах под землею. Когда они прибыли, уже шел снег. Не было не видно ничего, но один свисток, и все они выстраивались у своих ям», — рассказывал после войны на допросе Герман Хакман, гауптштурмфюрер СС, с августа 1941 по сентябрь 1942 года служивший в Майданеке шутцхафтлагерфюрером (заместитель коменданта, ответственный за содержание заключенных).

Советские узники должны были вместе с поляками и евреями благоустраивать лагерь смерти. Но работа в лагере довершала начатое в сырых ямах лагерей для военнопленных, где люди порой жевали поясные ремни, чтобы утолить голод, и нормой было людоедство. Из советских узников первого этапа в Майданеке никто не выжил.

Лагерь делился на отделы — поля . Каждое поле — концлагерь внутри концлагеря, со своей комендатурой, санчастью, хозяйственными помещениями. Начальником поля от СС был фельдфюрер (от немецкого Feld,поле), унтер-офицер СС. Количество заключенных на поле контролировал раппортфюрер поля (по аналогии с раппортфюрером лагеря). Рабочими командами заведовал арбайтсфюрер поля. Санчасть поля с главным врачом- эсэсовцем во главе по структуре повторяла медицинский отдел комендатуры Майданека. Каждое поле имело автономную иерархию функционеров из заключенных. Высшая ступень — староста поля или фельдэльтер, далее блокэльтер — староста барака, старший по комнате в бараке — штубенэльтер и на самом низу — писари, переводчики, итд.

Привилегированное положение занимали курьеры при комендатуре — лойферы (от немецкого laufen, бегать). За аристократов держали и барачных уборщиков — ведь они работали под крышей, в тепле, могли что-то «организовать». «Организовать» — концлагерный термин, обозначающий кражу или обмен еды, сигарет (концлагерной валюты), лекарств и всего ценного для узников. Уборщики становились для своих соседей по блоку невольными мучителями. Перед подъемом — в 4 утра, уборщики должны были начисто протереть полы в бараках и принести бурду из жженой брюквы — концлагерный «кофе». За эти хлопоты уборщики брались в 3 часа утра и чтобы поскорее все сделать, громко бранились, стучали швабрами об пол, гремели котлами с «кофе». Из-за этого шума каждой ночью узники страдали рваным сном. В отдельных случаях рваный сон в сочетании с нечеловеческим бытом концлагеря доводил до тяжелых неврозов, а затем до сумасшествия. Сумасшедших «лечили» как и остальных тяжелобольных — газом и расстрелами.

После отбоя (21.30) и до подъема полными хозяевами полей были заключенные-функционеры. По части жестокости они могли дать фору многим эсэсовцам. Поэтому узники были напряжены даже когда спали. В любой момент подвыпившие капо могли ворваться в барак и начать свои жестокие «шутки». К утру эти «шутки» заканчивались тем, что из барака во время поверки выносили больше трупов, чем это предусматривалось ежедневными «нормами» по смертям от голода или болезней. У старост блоков существовало обыкновение вышвыривать больных и ослабевших узников на улицу — умирать в холоде и грязи под одобрение узников, радующихся, что они поживятся пайком брошенных умирать.

Старосты полей и прочие «аристократы» набирались из немецких уголовных преступников, свезенных из Бухенвальда, Маутхаузена и других концлагерей. В 1943 году на поле № 2, где размещались советские военнопленные, старостой поля назначили изменника Родины Ероша Муратова, выходца из Узбекистана. Жестокость к узникам напыщенный и туповатый Муратов сочетал с рабским преклонением перед немцами и вообще всем лагерным начальством. Прослышав, что Гитлер дает поблажки узникам-мусульманам, Муратов развел нацистскую пропаганду среди татар, узбеков, казахов, таджиков… Будучи алкоголиком, Муратов долго хвастался после того, как однажды ему удалось выпить водки с начальником поля унтерштурмфюрером Вилли Совальским, у которого Муратов был личным стукачом. За «работу» Муратову дали право раз в неделю посещать в Люблине бордель для «неарийцев». Но Муратов отказался. Он был гомосексуалистом и имел на своем поле целый гарем.

Интересным персонажем был арестованный за членство в СДПГ молодой врач из Швейцарии Отто Гетт. Гетт был лагерным аристократом, старшим врачом ревира — лазарета для узников на поле № 2. Гетт изо всех сил прислуживал эсэсовцам, морил голодом пациентов ревира, уличенных в малейшем нарушении распорядка: например, за хранение зажигалок. Социал-демократ Гетт о советских людях судил по гитлеровской пропаганде — как о дикарях. Гетт счел проявлением наивысшей гуманности, когда для лечения больных красноармейцев СС в Люблине выделили… таблетки от болезненных менструаций и контрацептивы. Немецкое начальство считало, что лечить советских военнопленных — непозволительная роскошь и преступление перед немецкими солдатами на фронте. Начальником госпиталя, где работал Гетт, был эсэсовец Петер Грун — бывший полицейский, массовый убийца евреев и запойный пьяница. Грун обожал раболепие, и этим пользовался Гетт, который вертел своим тупоумным начальником как хотел. Гетт жил роскошной для узника жизнью, собирался дожить до конца войны в лагере, а потом поехать в Китай. Там он хотел ставить опыты на живых китайцах, чтобы потом стать профессором медицины в США. В лагере у Гетта было сколько угодно книг по медицине, наворованных в эшелонах с узниками. Своему отцу Гетт посылал из лагеря посылки с награбленными вещами.

Врачи из СС узников в Майданеке не лечили. Их интересовали только функционирование газовых камер и крематориев, а также селекция — отбор больных и ослабевших на умерщвление.

«На газ», в частности, отправляли тех, у кого были язвы на ногах. Поражения ступней и суставов ног возникали от лагерной обуви — деревянных сандалий или полуразвалившихся башмаков, которые носили, только подвернув ноги старыми тряпками, в любое время года. Узники нередко воровали обувь у своих товарищей, чтобы потом выменять на хлеб. Пара дней на холоде и в грязи без обуви — и человек был кандидатом в крематорий. Пища из брюквенной баланды, куда подмешивали толченое стекло, хлеба с конскими каштанами и гнилой колбасы провоцировала колиты и энтериты, от которых до крематория также было рукой подать. Ложками пользоваться было нельзя, баланду пили прямо из мисок. От голода узники ели что угодно, вплоть до отбросов с мусорных свалок.

Коменданты воруют, узники умирают

В июле 2019 года, в 75-ю годовщину освобождения Майданека, в издательстве «Пятый мир» вышел сборник «Майданек. Исследования, документы, воспоминания». Составители книги — военные историки Константин Пахалюк и Леонид Терушкин. В работе над книгой принимал участие известный израильский исследователь нацистских преступлений Арон Шнеер. Автор этих строк был консультантом и литературным редактором.

Приведенные в сборнике факты иллюстрируют, почему Майданек с момента своего рождения вплоть до закрытия был погружен в атмосферу жестокости и садизма, от которых трясло и многих эсэсовцев.

С сентября 1941 года по июль 1942 года комендантом Майданека был штандартенфюрер СС Карл Отто Кох, первый комендант Бухенвальда. В то время антикоррупционная комиссия СС в Бухенвальде выявила за Кохом крупные хищения. Награбленные в концлагере богатства Кох тратил на свою жену Ильзе (ту самую, которая делала из человеческой кожи абажуры) и любовниц. Жена Коха прослыла в лагере не меньшей садисткой, чем ее муж. Кохов ненавидели как заключенные, так и эсэсовцы. Ревизоры из СС дознались, что Кох убил лагерного врача, который лечил коменданта от сифилиса. Одним словом, по парочке Кохов давно плакал суд СС. Но Кох был любимцем Гиммлера и фанатичным нацистом. Хода делу против него не дали, а Глобочник спас Коха, взяв его комендантом в Майданек. Вместе с Кохом в лагерь прибыл и его адъютант в Бухенвальде Хакман — молодой щеголь и брутальный садист. Дисциплину в лагере Кох построил по привычному для него садистскому укладу, какой был в Бухенвальде. У эсэсовцев Генрих стучал на Ганса, чтобы его не выдал Петер, а страх друг перед другом все они вымещали на заключенных.

Для слабого заключенного, если он психологически ломался, лучшим лекарством было найти еще более слабого и затравить его — так у него был шанс повысить свое положение в лагерной иерархии. Само собой, в садизме между собой соревновались капо. Милосердие капо к узникам в глазах СС считалось плохой работой, наказывалось побоями, разжалованием в простые узники, водворением на покрытый вшами и клопами бумажный матрас на трехярусных нарах.

Кох в Майданеке остался верен себе — воровал направо и налево. Комендант однажды приказал убить уколом эвипанума капо — тот был замешан в аферах коменданта. На работе заключенные больше умирали, чем что-то делали полезного. Но лагерь был сочтен Глобочником образцово-показательным. На комендантство Коха пришлось Ванзейское совещание. В апреле 1942 года в Майданеке появилась первая стационарная газовая камера. Но по мощностям «машинам смерти» в Майданеке до комбината смерти в Аушвице было безнадежно далеко. Не желая отставать от Аушвица, Глобочник распорядился пригонять для «газации» людей душегубки. Впоследствии в лагере ввели в строй несколько новых газовых камер. К весне 1944 года — боям Красной Армии за Люблин — в Майданеке планировали «догнать и перегнать» Аушвиц по газовым камерам и крематориям. Глобочник, отчасти из желания «выпендриться» перед своими соперниками из Аушвица, предпочитал «Циклону Б» угарный газ.

Сжигали трупы в Майданеке по своему «ноу-хау». На заре Майданека под кремацию трупов худо-бедно приспосабливали печь для сжигания мусора. Максимум эта печь могла за сутки сжечь 48 тел. К весне-осени 1942 года, когда в лагерь стали отправлять для уничтожения эшелоны с евреями из Европы, старая мусорная печь была непригодна для столь больших кремаций. Тогда в Майданеке стали сжигать тела так, как это делали в Собиборе и Треблинке. На дно огромного котлована укладывалась решетка из металлического лома. На нее слой бревен, далее слой трупов, потом снова бревна, и до той поры, пока верхний слой этого «пирога» не достигнет поверхности земли. Потом костер обливали отработанным горючим и поджигали. От таких костров по всему лагерю разносился смрад, вызывающий рвоту и потерю сознания. Только в конце 1943 года берлинская фирма «Кори» построила в Майданеке большой крематорий с пропускной способностью до 2 тысяч трупов в сутки. Но и этого крематория не хватало в период массовых экзекуций — например, когда 3 ноября 1943 года в Майданеке расстреляли около 19 000 евреев из узников лагеря и окрестностей Люблина. Эту операцию немцы назвали «Праздник урожая».

В «Празднике урожая» участвовал начальник лагерных крематориев обершарфюрер СС Эрих Мусфельдт. Мусфельдт мог заживо сжечь женщину и разорвать пополам голыми руками младенца. Встречаясь со знакомыми эсэсовцами на улице лагеря, Мусфельдт вместе приветствия говорил: «Когда же ты ко мне в печку попадешь?». Когда в августе 1944 года Майданек был окончательно освобожден советскими войсками, Мусфельдт был в Аушвице — руководил там уничтожением венгерских евреев. В Аушвице он устраивал молоденьким эсэсовкам экскурсии по газовым камерам и крематориям, топча сапогами убитых им детей.

Майданек -  еще одна фабрика смерти о которой предпочитают не вспоминать
Эрих Мусфельдт накануне своей казни в Кракове в 1948 году.

В 1943 году в Майданек прибыл не меньший садист, чем Мусфельд — оберштурмфюрер Антон Туманн, начальник отдела комендатуры по содержанию заключенных. В жаркие месяцы Туманн запрещал узникам пить воду и мыться, в холодные — носить теплую одежду и шапки. Туманн вставал в 4 утра, как и узники, и мог лично нагрянуть в любой из бараков. Он лично присутствовал при расстрелах, убийствах в газовых камерах, кремации. Про него говорили: он будет мучиться целый день, если с утра натощак никого не убьет. В еще теплой после кремации трупов печи Туманн однажды испек себе на ужин гуся. В марте 1944 года Туманна перевели в Аушвиц, на одном из сохранившихся фото он отдыхает на пикнике вместе с «ангелом смерти» Йозефом Менгеле. С февраля 1943 по март 1944 Туманн был фактическим комендантом Майданека и серым кардиналом при коменданте. А коменданты в Майданеке тогда менялись как перчатки — все из-за их падкости к воровству награбленного у узников имущества.

Проворовавшегося Коха выгнали в августе 1942 года. Преемник Коха Герман Флорштедт был казнен эсэсовцами за коррупцию в апреле 1945 года, в комендантах Майданека он просидел меньше года, до октября 1943 года. В промежуток между Кохом и Флорштедтом Майданеком руководил несколько месяцев Макс Кегель, бывший комендант женских лагерей Лихтенбург и Равенсбрюк.

Женский лагерь в Майданеке открылся 10 октября 1942 года. Надсмотрщиц СС для него привезли из Равенсбрюка. В этом лагере отправляли своих сотрудниц в Майданек по принципу «баба с возу — кобыле легче». В Польшу поехали полуграмотные мужиковатые особы с уголовными повадками. Эсэсовки из Равенсбрюка, где были относительные чистота и порядок, приходили в ужас от непроходимой грязи и неустроенности Майданека и срывали злость на узницах. Самыми страшными палачами среди ауфзеерок (надзирательниц) считались Хильдегарда Лехерт, Алиса Орловски, Гермина Браунштайнер (кличка Железная Лошадь, забивала узниц насмерть ногами) и начальница женского лагеря Эльза Эрих. Под стать себе ауфзеерки набирали женщин-капо. Женский лагерь за всю историю Майданека был в бытовом плане куда хуже оборудован и более перенаселен, чем мужской. Непосильный труд, садистский режим и опасная для жизни пища приводили к прогрессирующей дистрофии и смерти.

Майданек -  еще одна фабрика смерти о которой предпочитают не вспоминать
За манеру забивать узниц насмерть ногами Гермину Браунштайнер прозвали Железной Лошадью и Топчущей Кобылой

Голод склонял многих женщин продавать себя другим узникам за хлеб и другую еду. Соития происходили в пустых зданиях — например, в заброшенных туалетах и банях — и по лагерным правилам карались. Обнаруженную парочку могли провести голыми перед строем узников к станку для порки или даже к виселице. Правила строго запрещали любое общение мужчин с женщинами, включая близких родственников. С женщинами размещались маленькие дети. Эсэсовки забавы ради играли с симпатичными или одаренными детьми, кормили и одевали их. Но когда «живая игрушка» надоедала, ее ожидала смерть.

У «травниковцев» в Майданеке были сожительницы-украинки, которые для полицаев готовили и стирали, получая в награду награбленные у узников вещи. С эсэсовцами сожительствовали польки из Люблинского воеводства — тоже не за бесплатно.

Помнить про каждого, вне зависимости от Холокоста

История Майданека — собрание фактов, чреватых ночными кошмарами. Эти факты нужно собирать, исследовать и систематизировать, во избежание пересмотра итогов Второй мировой войны, надругательства над памятью советских солдат и ренессанса нацизма в Восточной Европе. В июле 2019 года, в 75-ю годовщину освобождения узников Майданека Красной Армией, Польша вообще проигнорировала эту дату. Сегодня о Майданеке вообще вспоминают гораздо реже, чем об Освенциме. С Польшей после того, как Варшава повесила на Россию Вторую мировую войну и Холокост, к сожалению, все ясно — в свете соучастия самих поляков в Холокосте. Да и Армия Крайова убивала бежавших из концлагерей евреев и русских. Ну а другие страны?

Сегодня, когда про Освенцим говорят часто и на разных языках, очень важно не забывать и про остальные фабрики смерти. Нацизм не щадил никого, а не только жертв Холокоста. При всем уважении.

Артур Приймак, EADaily

Обязательно подписывайтесь на наши каналы, чтобы всегда быть в курсе самых интересных новостей News-Front|Яндекс Дзен и Телеграм-канал FRONTовые заметки

Новости партнеров