Как известно, преамбула к американской конституции начинается со слов «We the People». Как правило, это словосочетание переводят на русский язык как «Мы, народ…».

We the People

Это, так сказать, литературный, не совсем точный перевод. «People» означает именно «люди», причем как в бытовой лексике, так и в политической. Употребляется слово исключительно во множественном числе. Никакого «народа» вне этой множественности для англо-сакса нет.

Любопытно, что у этого plurale tantum есть своя редко употребляемая множественная форма — «peoples». Скажем, «Peoples of the World» — это народы мира. Но и тут англо-саксы имеют в виду свое. Для них «peoples» — это совокупность совокупностей людей.

Не народ избирает президента, а люди. Не народ решил основать Соединенные Штаты Америки и принять конституцию «для образования более совершенного союза», а люди

И тут возникает неоднозначность. Какие именно люди избрали президента? Какие именно люди решили принять конституцию? А проголосовать за Брекзит? А выйти на «женский марш миллионов» против того самого президента, которого избрали другие люди?

Для так называемых «популистов», к которым мейнстримная западная пресса относит и Дональда Трампа, и одного из главных архитекторов Брекзита Найджела Фараджа, всё ясно.

Фарадж довольно определенно сформулировал, чьей победой являются две самые большие электоральные сенсации 2016 года. В своей речи на предвыборном митинге Трампа он говорил об «обычных людях, маленьких людях» (normal people, small people) и впоследствии не раз повторял эту формулу в многочисленных интервью.

Для либерал-глобалистов тоже все понятно. В июне 2016 года (когда Брекзит уже состоялся, но все еще казалось, что Хиллари все-таки станет президентом США) сотрудник Центра международного сотрудничества Джеймс Трауб опубликовал в издании Foreign Policy статью с весьма говорящим названием: «Настало время элитам встать на пути невежественных масс».

Вот так. Ни больше, ни меньше.

В общем, торжество демократии в ее нынешнем виде понравилось далеко не всем

Известный экономист и историк Дэрон Эйсмоглу недавно прямо признал в своей статье на страницах Foreign Policy, что политические институты Соединенных Штатов оказались бессильными перед надвигающейся угрозой «режима личной власти» Дональда Трампа.

И в этом он солидарен с Мадонной, которой на вашингтонском pussy-марше привиделся призрак «тирании».

Эйсмоглу, однако, — не поп-дива. Это уважаемый исследователь. Его 500-страничный труд «Почему нации становятся неудачниками», написанный в соавторстве с Джеймсом Робинсоном в 2012 году и ставший мировым бестселлером, специалисты назвали «новой политэкономией XXI века», пришедшей на смену учению Адама Смита.

Теория Эйсмоглу и Робинсона, проиллюстрированная на множестве исторических примеров, гласит, что благополучию наций способствует развитие в них так называемых инклюзивных политических институтов, ориентированных на свободу, равенство возможностей и ответственность элит

Напротив, экстрактивные институты, работающие в интересах небольшой группы власть имущих, приводят нации к упадку и деградации.

Институты в разных странах формируются по-разному, в связи с чем авторы вводят понятие «институциональных траекторий». Длина траектории у каждой нации своя, как и число так называемых «критических сшивок» на ней — конфликтов, затрагивающих власть и собственность, — но если кривая развития вывозит государство к большей инклюзивности, оно делает очередной шаг к процветанию. А если страна дрейфует в сторону экстрактивности, ее ждут бедность и диктатура.

Разумеется, Эйсмоглу и Робинсон в качестве примеров «правильного» развития приводят Европу и США, а также страны Азии, пошедшие по указанному Западом пути

Если руководствоваться этой теорией, Соединенные Штаты не просто так стали самой могучей державой и самой большой экономикой мира — ее институты самые инклюзивные. Они долго и успешно развивались в надлежащем направлении, и все критические сшивки пошли им на пользу.

Но вот настает 2017 год, и Дэрон Эйсмоглу вынужден признать, что что-то в США пошло не так с траекториями, дрейфами и критическими сшивками.

Название статьи весьма впечатляет: «Мы являемся последней линией обороны против Трампа». Подзаголовок не менее патетичен: «Американские институты не были созданы для противостояния современной сильной личности. Осталось только гражданское общество».

По словам Эйсмоглу, Трамп подомнет под себя демократические институты очень быстро. Каждый новый президент США назначает около четырех тысяч федеральных чиновников, выстраивая исполнительную вертикаль под себя, что делает его практически избранным монархом.

На судебную ветвь власти он также будет иметь огромное влияние — через номинацию судей Верховного Суда, а также через своего генерального прокурора. Что касается власти законодательной, то приверженный партийной дисциплине Конгресс вряд ли осмелится всерьез противодействовать президенту.

Корень проблемы, по мнению автора, — в желании творцов конституции в 1787 году дать федеральному центру как можно больше власти, ведь тогда США тогда были практически конфедерацией. Даже основной закон назывался «Статьями Конфедерации»

Получается, что через 230 лет институциональная траектория, запущенная Отцами-Основателями, завела Америку куда-то не туда. И теперь «гражданскому обществу» — то есть несогласным людям — предстоит что-то с этим делать.

Правда, когда Барак Обама атаковал права штатов, обходил Конгресс, подписывая бесчисленные указы, и требовал немедленного пересмотра Второй поправки, либералы не просто молчали, они на чем свет кляли все прочие «инклюзивные институты» Америки кроме института президентства.

Фрэнсис Фукуяма в 2014 году даже предложил ликвидировать разделение властей в США и на британский манер полностью передать бразды правления в руки лидера выигравшей парламентские выборы партии.

Теперь проблема в обратном — у президента слишком много власти. Не те люди проголосовали не в тех штатах…

Дэрону Эйсмоглу стоит отдать должное. Накануне выборов, 7 ноября 2016 года, он предупреждал, что после победы Хиллари Клинтон (а в ней он был уверен) общество не должно успокаиваться, поскольку его институты перестали работать на всех американцев, и это неминуемо ведет к восхождению лидеров вроде Дональда Трампа.

Вот только к кому обращался автор? К каким людям? Ко всем? К элите? К тем, что прошли двумя с половиной месяцами позже по Вашингтону и другим городам в костюмах вагины?

Кстати, о последних. Несмотря на очевидную похабность всей этой буффонады, значительную часть американских людей pussy-маршировщицы все же представляли. Более того, за кандидата, которого они хотели видеть в Белом Доме, в целом по США проголосовало больше людей, чем за Дональда Трампа

Понятно, что президентские выборы в США — это «другой вид спорта». Если бы электоральная система была иной, результат мог бы все равно остаться прежним. А мог бы поменяться. Но в любом случае страна осталась бы расколотой.

Раньше это не было большой проблемой. После пары-тройки дней слез и сотни-другой гневных колонок в The New York Times (или в The Wall Street Journal — в зависимости от исхода голосования) Америка смирялась с результатом, и люди двигались дальше. Никаких массовых шествий с плакатами «Это не мой президент!» не наблюдалось.

Что ж, говоря языком Эйсмоглу и Робинсона, мы наблюдаем классическую критическую сшивку на американской политической траектории.

В истории США их было немало. Взять хотя бы выборы 1860 года, на которых победил Авраам Линкольн. Между его избранием и инаугурацией семь штатов заявили о сецессии. А уже в апреле 1861-го разразилась гражданская война.

Сегодня столь драматического развития событий вряд ли следует ожидать, но страсти еще очень долго будут накалены. Речь идет том, кому будет принадлежать будущее

После победы Севера именно сторонники Линкольна стали «We the People», а проигравшие потом долго и болезненно встраивались в новую реальность.

В 1787 году единственными «We the People» были люди, собравшиеся в филадельфийской ратуше. Весьма немногочисленное собрание было, кстати, — всего лишь 55 человек. Их послали на съезд вовсе не для принятия конституции, а для внесения незначительных поправок в «Статьи Конфедерации». Но они решили по своему.

Избирательным правом тогда владели очень немногие, причем только из числа патриотов вновь образованного государства. Люди, сохранившие верность британской короне, были лишены практически всего. Их собственность реквизировали, изгоняли за пределы штатов, у них не принимали иски в судах.

Со временем избирательное право стало всеобщим. Ну или почти всеобщим. И все было относительно тихо-спокойно, пока институциональная траектория не вывела к очередной точке критической сшивки.

Когда это происходит, пойди пойми, кто здесь «We the People», а кто — будущий исторический шлак

Всем тем, кто выступал с трибун антитрамповских митингов и «топил» против Большого Дональда в соцсетях, казалось, что таким шлаком будут рабочие Мичигана и фермеры Айовы — словом «местные», патриоты. Победителями же станут глобальные американцы, которым уже начало казаться, что вся инклюзивность без остатка досталась им, в то время как экстрактивность осталась в умирающем Детройте и пустеющих провинциальных городках Юты.

И вот тебе на! Побеждают другие люди.

В этой связи очень понятен воинственный тон инаугурационной речи Трампа. И очень понятен его посыл о «передаче власти от Вашингтона людям». Профессор Принстонского университета Жан-Вернер Мюллер на страницах The Guardian совершенно верно интерпретирует термин «люди», прозвучавший из уст нового президента, — он говорит прежде всего о своих сторонниках.

Но осуждать его за это глупо, мистер Мюллер. Линкольн тоже не стал бы раздавать винтовки и патроны южанам в 1861-м.

Глобалисты и антиглобалисты в одной стране не уживутся…

Кому-то придется встраиваться. Кончено, на гораздо более комфортных условиях, чем бывшим солдатам и офицерам армии Юга.

Возможно, поэтому марш американских несогласных был таким красочным, а Мадонна такая смелая.

Дмитрий Дробницкий, УМ+