Анна Долгарева — событие долгожданное в поэзии.

 

Анна Долгарева

 

На фоне тоскливых верлибристов и дамских штучек, вдруг явилось настоящее, мучительное, тревожащее. Бесстыдное, в каком-то смысле. Но это не бесстыдство нарцисса — такого добра нынче навалом, а бесстыдства горя.

 

То самое чувство с котором кричат: «Или, Или! Лама савафхани!»

Кто-то посетовал: ах, отчего вы обращаете на это внимание — это безыскусно, это просто тема такая, из-за темы эти стихи так действуют.

 

(Тема простая: женщина любила человека, человек поехал на Донбасс воевать, его там убили. Она поехала туда за ним. И осталась там: доделать за него, что он не успел).

 

Что ж, я отвечу: с точки зрения поэзии как таковой, у Долгарёвой всё в порядке, она знает, что такое ритм и рифма, умеет этим пользоваться, и её заговаривающаяся речь — вовсе не признак дилетантства, но, напротив, признак отличного поэтического слуха.

 

Ближайшие родственники по ремеслу Анны Долгарёвой — конечно же, и Анна Ахматова и Марина Цветаева. И Юлия Друнина. И более всего — Ольга Берггольц. С её умением простить то, что простить нельзя, с её таким слабым — и таким сильным голосом, с её порой нарочито неправильными рифмами, с её, наконец, спокойным, почти не декларируемым, но совершенно очевидным гражданским чувством, которого чураются и бегут нынешние сочинители и сочинительницы.

 

А то, что за этими стихами — ещё и жизнь стоит, жизнь и судьба, и ещё настоящий (а не расчёсанный самолично) кошмар — ну так извините. В русской поэзии это не возбранялось никогда. Напротив, чаще всего так и было.

 

Это у вас всё не настоящее, всё с подмигиванием, всё игра.

А тут люди живут и умирают. И умеют об этом рассказать.

 

Захар Прилепин

 

 

 

***

 

В гильзу от АГС помещается 20 грамм

в данном случае – виски. Мы пьем без звона,

ветер с востока хлопает дверью балкона.

Пьем за тех, кто более не придет к нам.

Пьем за любовь, за свою мирную жизнь,

за наше большое будущее, поскольку все мы

относительно молоды; неубедительнейшим «держись»

пытаемся поддержать друг друга на время.

Сентябрь начался, с востока идет гроза,

молчат минометы, автоматы притихли даже.

Один комроты, смотря на меня, сказал,

что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.

Здесь земля отверженных, нам уже от нее не деться,

ветер степной пахнет смертью, мятой и медом.

Мы пьем за любовь, за правду, за счастливое детство,

пьем не чокаясь из гильз от гранатомета.

 

***

 

когда уходил, оставлял ключи у окна,

не вернулся, ключи остались висеть, перезваниваясь иногда,

не ржавея, поскольку сделаны из нержавеющей стали,

прошла весна, потом осень, потом еще раз весна,

в доме поселились разруха и тишина,

бездомные кошки, и голуби, и дождевая вода,

потом земля, в которую ключи и упали.

выросло из них молодое дерево с перезвоном листвы,

дом ушел в землю, а дерево все росло,

и проросло через небо, и через тучи, и через слой отчаянной синевы,

через все миры, через все их добро и зло.

и были листья его светлы, и сладок был сок его, и шло от него тепло.

и были листья его ключами от дома

для всех, кто однажды ушел,

через бурные реки, и черные горы, и все миры

ключ такой потерявшихся вел,

приводил ушедших в истинный дом.

спи спокойно, сердце мое, мы дойдем однажды, дойдем.

 

***

 

встречаются осенью, детскую площадку заметают листья,

со временем выцветает смех, и глаза, и лица,

узнают друг друга не сразу,

настороженно курят,

переглядываются, словно враги.

при жизни не протянули бы друг другу руки,

но теперь они на другом берегу реки,

и текут облака, и ревут быки.

сколько лет дружили они и сколько лет воевали,

под осколками мин, под дождем из стали,

сколько лет до того дружили,

покуда жили,

а не из последних сил выживали.

вот стоят они на детской площадке, как стайка детей,

на другом берегу реки, на перекрестке путей,

и кто-то говорит: «а помните, мы здесь были,

вот в таком же холодном, пронзительном октябре,

и звенящий воздух, затянутый нитками пыли,

розовел, как живой, на заре».

и тишина проходит, лопается печать,

и начинают они говорить и звучать,

и смеяться, и вспоминать былое, и совсем не говорить про войну,

словно это братство так и было единым,

и летят листки по теням их длинным,

и вода течет сквозь легкую пелену

вечернего тумана, сквозь сияние и тишину.

раздвигаю пальцами воздух, ни пятнышка не найду.

«а помните, ребята, в одиннадцатом году…

а помните, в лес выбирались, а помните, как…»

вдалеке ревут быки, замыкается круг.

дай мне сигарету, мой старый враг,

дай мне сигарету, мой старый друг.

 

***

 

друг мой, ты слышишь, — не называй врага

по имени и не помни его лица.

нет у врага ни матери, ни отца,

нет во враге ни ребенка, ни старика.

будешь стрелять во врага, так сразу стреляй,

бойся промедлить, в сторону отойти.

нет у врага ни памяти, ни пути,

нет у него ни мая, ни февраля.

ибо же, если увидишь его лицо,

северный ветер поселится внутрь тебя,

будет в тебе ходить, изнутри скребя,

тонкое неизвлекомое сверлецо.

ибо придется купать тебя в молоке

и роднике сорок по сорок раз,

ибо придется отшептывать черный сглаз,

воском отлить, а воск утопить в реке.

и все равно не поможет, будет крутить,

ныть на погоду, где-то в костях свербя.

не узнавай врага, пожалей себя.

нет у врага ни памяти, ни пути.

пасмурно нынче и горизонт свинцов,

кружится северный ветер, воздух темня.

друг мой, ты слышишь, не называй меня

по имени и не помни мое лицо.

 

***

 

И мы идем долиной смертной тени,

чтоб никогда не убояться зла,

и истинная жизнь в нас проросла,

как семена неведомых растений.

Касаемся деревьев, трав, песка

рябины листьев, ягод бересклета,

идем в ночи с предчувствием рассвета,

и через нас течет, течет река.

И я тебя люблю.

И тем мы правы,

и тем превозмогаем мы безверье

и тени, приходящие во сне.

Сплетаются неведомые травы,

кричат во тьме неведомые звери,

Но никакого страха нет во мне.

 

Автор стихов — Анна Долгарева