Андрей Бабицкий просто молодец. Это история про мою родню.
Там моя родня, которая любит всё то, что люблю я. А здесь, в России, в большом количестве живут люди, которые ненавидят этих женщин и считают всё описанное Бабицким – мерзостью и угаром.
И как так получилось, что одних, которые любят то же самое, что и я, и большинство из нас – там бомбят, а других – которых всё это ненавидят, здесь, в России, почитают, читают и целуют взасос, и платят им огромные зарплаты… как так вышло – я не пойму всё равно.
Хотя всё ещё пытаюсь.
Сегодня на праздновании Дня флага на центральной площади слегка подвыпившая, пожилая, но очень статная женщина – за ее спиной кокетливо жмутся и хихикают две такие же немолодые подружки – протягивает австрийскому журналисту, с которым мы сюда заглянули, футляр с железными стопками.
На крышке футляра – стилизация звезды героя СССР.
Австриец – немного хлыщ, но не наглый – русским не владеет и понять, что от него хотят, не может, а переводчик замешкался, никак не в состоянии решить, стоит ли переводить эту билиберду.
Тогда мадонна достает маленькую стальную фляжку с такой же звездой. “Вот это, – она показывает тормозок со стопками, – куплено в Твери, – а вот это, – очередь фляжки, – в Санкт-Петербурге”. Она гордится, что бывала в этих городах, гордится Россией и собой, знающей, что это такое.
“Выпейте, – предлагает она иностранцу, – ведь в вас тоже есть что-то русское”.
Объяснила очень просто, но поразительно внятно: “Вот смотри, есть семья, родина, небо (на последнем слове выразительно задрала голову и синхронно взмахнула крылом) – и мы одинаковые”.
То есть теперь она уже немного гордилась и Австрией, поскольку Австрия то ли сохранила в себе, то ли каким-то чудесным образом приобрела частицу России.
Вот так в течение минуты или полутора была исполнена целая оратория о любви к русскому и об ослепительном счастье быть русским. Работает это чувство безотказно из Донецка в Россию, в обратную сторону – с перебоями. Но тоже работает.
Австриец, конечно, не знал, зрителем какой шекспировской по силе пиэсы он оказался. И не узнает. Немного даже жалко – то ли его, то ли пиэсу.