Идентификация и эволюция Николаевича. Василий Волга

   Дата публикации: 02 марта 2016, 21:15

 

Хочу рассказать о моей вчерашней встрече с Николаевичем. Договорились мы по телефону. Он позвонил с утра и самым добрым и немного, как мне показалось растерянным, голосом попросил о встрече.

 

рюмаха под огурчик

 

Встретились мы вечером. У меня. В бане. В баньке у меня есть небольшая комната отдыха. Удобно. И покурить можно и домашним не мешаешь.

 

Николаевич пришел серьезный и принес с собой чекушку самогонки. Самогонка, надо сказать у него знатная. Он ее как-то калиной заправляет. Калиновкой называет. Крепкая до одури, но пьется с удовольствием.

 

Я сходил в дом и принес с собой огурчиков маринованных. Николаевич посмотрел на меня одобрительно и с пониманием. По всему было видно, что к вопросу о «выпить», Николаевич относится серьезно. Дело для него это важное и требующее ответственного подхода.

 

В баньке у меня есть маленький столик и два экеевских креслица. Мы с Николаевичем уселись, налили по рюмашечке, выпили, хрустнули огурцами и закурили.

 

— Ну, як воно, Олександрович? – спросил Николаевич, после третьей затяжки. Как обычно спросил, не торопясь.

 

— Так нормально, Николаевич. Не на что жаловаться. Все живы, все здоровы, а с дурью в нашем государстве справимся как-нибудь.

 

— Ну, да. Ну, да… — угрюмо протянул Николаевич.

 

— Николаевич, случилось чего? Ты что такой смурной?

 

— Діти вчора були в гостях, Олександрович. Син разом з дружиною, – сказал Николаевич и вздохнул глубоко.

 

— Так что, с детьми что-то не так? Ты не ходи уже вокруг да около. Расказывай давай.

 

— Важко їм, Олександрович. Радились ми вчора. Це ж вони живуть в Києві. Двокімнатна квартира в них. Цю квартиру мені ще за радянськи часи дали, коли на заводі працював. І цю ж дачу я тоді побудував. Спочатку маленьку, а потім більшу, а зараз вже і будинок. Ми із жінкою тут живемо, а дітям квартиру віддали.

 

— Да я знаю, Николаевич. Ты мне как-то рассказывал уже.

 

— Давай по п’ять грам, Олександрович. Дуже в мене важливе до тебе питання.

 

Мы выпили. Николаевич порозовел, подобрел, ожил.

 

— Звільнили сина мого з роботи, Олександрович. Кажуть криза. Дружина його вже півроку як не працює. Принесли їм платіжку за двокімнатну квартиру. На 1600 гривнів принесли. Діточок в них двоє. От сидять і голову собі ламають: платити, чи ні? Дітей годувати, чи за квартиру віддати? Як думаєш, Олександрович, ще буде рости ціна за квартиру?

 

— Будет, Николаевич. Вон в этом месяце еще в общей сложности на пятьдесят процентов поднимут. И дальше поднимать будут.

 

— Отож, Олександрович. Так і діти кажуть. Приїхали проситися. Хочуть до нас в село переїхати. Квартиру свою здати, та за ті гроші тут жити та за хату платити, — тяжело вздыхал Николаевич. Потупил голову в землю. Помолчал.

 

Я ничего не говорил. Ждал. Видно было, Николаевич с мыслями собирался.

 

— Олександрович! От в мене яке питання. Прийшло воно до мене після розмови з дітьми. В ночі сьогодні прийшло. Не спав я довго. Крутився. Ходив на двір курити. І раптом. Як хто колодою по голові. Аж дурно мені стало. Якось так захололо внутрі, а на лобі піт обсипало. Я раптом подумав, Олександрович, а ну як вони нам брешуть?! А ну як обманюють нас? – Николаевич перешел чуть ли не на шепот, подался всем телом вперед в мою сторону и сжал свой старческий но крепкий кулак, мелко потрясая им в воздухе, будто грозя кому. В глазах решительность какая-то недобрая и даже немного испуг. Мне стало интересно. Николаевич продолжал:

 

— А ну як, Олександрович, війна вся ця з Росією зовсім і не війна? А? – Николаевич сказал эту фразу так, будто произнес самое страшное богохульство и будто его прямо сейчас громом под башке вдарит. Но гром не вдарил. Николаевич повел глазами по сторонам. Помолчал секунду и дальше:

 

— А ну як, в тому Донецьку дійсно живуть нормальні люди? А? А ну як ніяка Росія не захоплювала цього Донецька та Луганська? А? А ну як все то брехня. Олександрович?! Може вони і справді хотіли своє слово сказати, а ми до них із танками? Ми ж коли своє слово казали на Майдані до нас же ж ніхто із танками не їхав. А ми до них оттак. Олександрович?

 

Я молчал и очень внимательно слушал Николаевича. В тот момент, вчера, в моей бане, рождался на свет Божий человек.

 

— Я ще хочу сказати, Олександрович! – Николаевич говорил еще с опаской, будто сам себя боялся, но все более раскрепощаясь. Все более позволяя себе пойти против.

 

— Говори, Николаевич. Я тебя слушаю очень внимательно. Говори.

 

— Може війна ця, Олександрович, для того і потрібна, щоб пограбувати нас остаточно? Украиїнців в рабів перетворити зовсім? А? Ти ж подивись, Олександрович, хіба ж це українці? Це ж одні …. (тут Николаевич употребил одно слово, которое я не буду писать, дабы меня не обвинили в антисемитизме) та чорнож..пі. Де українці? Де Україна для українців? Може нам брешуть все, Олександрович? – прямо на надрыве закончил. Замолчал.

 

Выпили по третьей. Доели огурцы. Закурили.

 

— Олександрович, як жити дітям нашим? Ні! – прервал он сам себя. – Не це я спитати хотів. Інше.

 

— Так спрашивай, Николаевич.

 

— Тільки, Олександрович, прошу тебе Богом. Ти віруюча людина. Скажи мені правду. Ти був в Уряді, в Парламенті, по Світам їздив. Скажи мені: чи може Україна без Росії жити? Жити так, щоб діти наші роботу мали, житло мали, дітей народжували та не боялися. Щоб хоч так як колись? Олександрович? Зможе Україна без Росії? – и уставился в меня Николаевич внимательно, очень внимательно.

 

— Нет! – твердо ответил я ему глядя прямо в его испытующие глаза.

 

— Нет! – повторил Николаевич.

 

— Нет! – еще раз сказал он. Сказал для себя. Сказал, будто опустошил себя полностью.

 

Я видел, что с человеком прямо на моих глазах происходит трансформация. С его глаз спадали шоры, им самим же и одетые и пропагандой укрепленные. Но спадали эти шоры. Не судите Николаевича строго. Не надо. Я тоже хотел было сказать ему: «А вот я же говорил! А ты вот не слушал!», да и еще всего наговорить хотел. Но понял – не надо. Достаточно было сказано им самим.

 

Николаевич поблагодарил меня:

 

— Дякую, Олександрович. Дякую що час знайшли, — он опять перешел на «вы». — Піду я. Пізно вже. Пізно.

 

И пошел домой Николаевич. Впервые мне было приятно и тепло провожать его до калитки.

 

Василий Волга

 

 

 

Метки по теме:


Комментировать \ Comments
bottom_banner_3
Pomosh
bottom_banner_1