Захар Прилепин: «Мы тут перебьёмся, у нас Родина есть»

Дата публикации: 09 Сентябрь 2015, 14:42

 

— Первый вопрос, к сожалению, не о литературе, но не спросить невозможно. Вы организуете сбор средств и доставку помощи сражающейся Новороссии. Какова активность наших граждан? Чувствуете за спиной поддержку народа?

 

— Всякий раз поддержка была такая, что это выходило за рамки моего понимания. Однажды мы за какой-то мизерный срок, что-то около двух недель, собрали – только через мой Фейсбук – 12 миллионов 700 тысяч рублей.

 

Захар Прилепин

 

Я чувствую не просто поддержку, а колоссальное, сильнейшее сопереживание и доверие, огромную сопричастность и вовлечённость родных и близких мне людей.

 

Собственно говоря, до сих пор, когда я об этом думаю, я не могу это рационально объяснить. Люди действительно воспринимают беду своей донбасской родни – в самом широком смысле – как свою. И сколько бы мы не чурались пафоса, здесь приходиться сказать: я воистину горжусь своим щедрым и добрым народом.

 

Кто-то мне рассказал, как один украинский командир, кажется, его фамилия Семенченко, собирал по всей Украине, при помощи телевидения и всех прочих «громкоговорителей», гумпомощь ВСУ. Мне потом показали цифры их сборов, я посмеялся. Я собирал за пять часов, даже меньше, чем за пять часов, столько, сколько они собрали за месяц.

 

— Вам, безусловно, доверяют люди. Не только как самому читаемому современному писателю (если не считать сериальную «попсу»), но и как общественному деятелю, в котором многие видят манифестанта востребованной идеи «русского мира».

 

— На самом деле, в прошлом году по количеству проданных книг я обгонял большинство авторов и сериальной попсы тоже. Не ради бахвальства, а во славу русского читателя хотел бы отметить этот факт.

 

Вы не хотели бы попробовать себя в качестве профессионального политика, то есть заняться не только публицистикой, общественной работой, но, например, выдвинуться на выборную должность в исполнительную или законодательную власть?

 

С 1999 года я нацбол, член партии «Другая Россия». Я убеждён, что опосредованное, зачастую незримое влияние этой партии на ситуацию в стране многократно значимее деятельности тонны депутатов «в развес». Всё, что мы говорили и писали ещё в 90-е, сегодня стало повесткой дня.

 

Наконец, «Другая Россия» — единственная партия, у которой в Новороссии два боевых подразделения, в ЛНР и ДНР. У нас сотни людей, «левых» активистов нашей организации, отсидели в тюрьмах – за ненасильственные антибуржуазные акции.

 

Поэтому я никуда уходить из партии не собираюсь, выборные должности меня не интересуют, а общественной работой я занимаюсь всю жизнь и так. За так.

 

— Заметно, что так называемая «либеральная тусовка» теряется, когда речь заходит о Вас. Они не знают, как Вас воспринимать: с одной стороны, Вы захватили все литературные премии, которые они создавали «для своих», и игнорировать это невозможно. С другой – Вы точно не работаете на разрушение России, а прямо наоборот. Как складываются Ваши отношения с «либералами»? Вы чувствуете давление с их стороны? Есть ли тот Рубикон, перейдя который, обретаешь иммунитет от всяческого давления?

 

— Я иногда пытаюсь об этом думать, но сразу устаю. Я стараюсь доверяться своей судьбе или чему там? — звезде.

 

Давление? Ну, наверное, что-то такое есть, но это не давление, а постоянный шумовой фон: эти люди пишут и говорят обо мне столько глупостей и гадостей, что я понемногу начинаю гордиться собой. К тому же они совершенно низкопробно врут и постоянно подставляются в связи с этим. Если бы мне пришло в голову с ними судиться, я бы давно разбогател.

 

Тут одна критикесса, к примеру, утверждала в крупном печатном издании, что я кидал в неё бутылкой. Я прочитал и охнул. Какой? С подсолнечным маслом? С письмом капитана Гранта? Я её видел один раз в жизни, был совершенно трезв, сидел, замечу, за одним столиком с Машей Гайдар, и эту больную на часть головы критикессу даже позвал за наш столик. Так откуда такие фантазии? Может быть, ей хотелось, чтоб я напугал её бутылкой? Так она стала бы себя больше уважать? Я не могу расшифровать всё это, увы.

 

Короче, про Рубикон. С какого-то момента я чётко для себя понял: мне пофигу всё, что там по моему поводу произносится. Вот просто всё равно. Потому что в тех категориях, которыми я живу, я сам имею двадцать пятое значение. Мне важны значимость и сила моей Родины, мир на Донбассе и свобода Новороссии. Еще я остро осознаю сущность и величие русской классической литературы, которую мы совершенно бездарно представляем собранием «исусиков», слезливых гуманистов, истериков и «общечеловеческих» невротиков, в то время, как русская литература – это Денис Давыдов, который, между прочим, взял Дрезден и въехал туда со своим партизанским отрядом, бородатый русский поэт; литература автора «Клеветникам Европы» и «Полтавы»; литература автора «Тараса Бульбы»; корнета московского ополчения и поэта Петра Вяземского; адъютанта Милорадовича; Фёдора Глинки; поручика московского ополчения Василия Жуковского; штабс-капитана Рыльского пехотного полка Константина Батюшкова; Лермонтова; Бестужева-Марлинского; участника чеченской и крымской кампаний Льва Николаевича Толстого; Гумилёва; литература автора «Двенадцати» и автора «Песни о великом походе»; патентованного империалиста и ватника Брюсова; литература громового Маяковского и беспощадного Багрицкого; литература отчаянных русофилок Ахматовой и Цветаевой и блистательных военкоров, солдат и офицеров Великой Отечественной…

 

Я их голоса слышу, их тени вижу — и кривлянье наших псевдогуманистов, квазидемократов, борцов с русским «крепостным сознанием» на этом фоне кажется таким нелепым, таким смехотворным. Единственный парадокс: как эти кривляки ухитрились выдать себя за наследников такой литературной традиции?

 

Мы по другим законам живём и ставим на другое. Это Максим Кантор и Светлана Алексиевич побежали Нобелевку получать, и ублажают слух западных фарисеев, а мы тут перебьёмся, у нас Родина есть.

 

— Стандартный образ/архетип писателя – затворник в башне из слоновой кости, который не вовлечен в события, а отстраненно и «мудро» их наблюдает (Пимен). О Вас предположить такое немыслимо. Что тут первично: литературное чутье заставляет включить гражданскую позицию, или социальная активность провоцирует писательское мастерство?

 

— Да ничего не мешает быть сочинителю то затворником и наблюдателем, то участником. Я полгода живу затворником, полгода «участвую». Не знаю, где тут чутьё, где активность – я не делю эти вещи.

 

Лучше всего я чувствую себя в деревне, в лесу, у меня тут вообще ничего не работает, кроме лампочки, в том числе телефоны не ловят… Но если я слышу, что где-то там стреляют — я, конечно, вздохну, в речке Керженец лицо ополосну и поеду.

 

— Вас не застать в Москве, география Ваших перемещений по стране впечатляет. Вы видите воочию противопоставление Москвы и России? Насколько справедлив и верен тезис о том, что «Москва – не Россия»?

 

— Я не москвич, я всё время там проездом, мне сложно судить. По-моему в Москве живут в огромном количестве самые вменяемые, читающие, добрые и славные люди в России.

 

Но сама аура этого города… Это самодовольство, самоуверенность, снисходительность другой части москвичей — иногда слишком заметны.

 

В России нет ни одного города, где во время присоединения Крыма или бомбёжек на Донбассе на улицу может выйти 80 тысяч человек с украинскими флагами. Ни одного. В остальных 150 крупных городах в таких митингах участвуют по восемь человек. В Москву слишком много приехало неведомо кого. Вы там почаще по сторонам оглядывайтесь, а то мало ли что.

 

В Санкт-Петербурге, между прочим, такого нет и в помине, в том числе и в литературной среде. Там Краснов, Секацкий, Левенталь, Аствацатуров, Носов, Москвина – все вполне себе просвещённые консерваторы, их не клинит, как московскую публику, у них всё на местах.

 

Кстати, когда в XIX веке столицей был Санкт-Петербург, всё было ровно наоборот. Москва была спокойна и разумна, а по Питеру, скажем, в Крымскую кампанию, бегали истерики и кричали: «Мне стыдно за Россию! Мне стыдно быть русским!»

 

Я когда читал об этом в разных мемуарах, то хохотал. Всё такое одинаковое из века в век.

 

— Уверен, многие Ваши поклонники хотели бы, чтобы Вы были и оставались сугубо писателем. Они считают, что Ваша общественная деятельность, музыкальные выступления отнимают у публики новые литературные шедевры. Как тут быть? Есть ли вообще данная проблема?

 

— Ну, если есть такая проблема, то не у меня. Люди, которые хотят, чтоб я не писал публицистику или песню «Пора валить тех, кто говорит: «Пора валить», просто хотят, чтоб я заткнулся – вот и всё. Чтоб тискал рОманы, и меня не было бы слышно.

 

Как будто они все мои книги читают взахлёб и в промежутках впадают в хандру, не зная, что прочесть. Я публикуюсь с 2005 года, уже 10 лет, и каждые два года выпускаю по художественной книжке. Им надо, чтоб я писал с той же скоростью, как их любимый Пелевин, который им самим надоел?

 

Если я так буду делать, они скажут «Ах, этот Прилепин, он так достал своими повестями, занялся бы чем-нибудь другим».

 

Кстати, если б Пелевин прекратил писать по роману в год и запел, это было бы правильно. Или начал рисовать, к примеру.

 

Виктор Олегович, нарисуйте что-нибудь. Нарисуйте Сорокина. «Портрет Сорокина кисти Пелевина», представляете? «Влас и Вип». Можно за миллион продать. Дарю идею.

 

«Москва Ex Libris»

 

 

 

Метки по теме:


Комментировать \ Comments
Prilepin_740x485


bottom_banner_3
Pomosh
bottom_banner_1